Сериал «Мать Мария» — это такая киношка, где давние раны не просто всплывают, а прямо надуваются, как гротескные пузыри, вот так, и вот уже с первых минут видно: культовая поп-звезда Мать Мария воссоединяется со своей отчужденной лучшей подругой и, представьте, с бывшим дизайнером костюмов Сэмом Анселмом.

Итак, действие крутится вокруг их встречи накануне возвращения Мать Марии на сцену, ну а значит весь фильм как исповедь, только с маскарадом, с нервным смехом и гиперболой вместо тишины.

Так вот, я смотрю и думаю: тут каждый кадр будто шепчет, что дружба — это не салют, а болезненное зеркало, и оно трескается в самый неподходящий момент. Дальше — еще смешнее и больнее: подруга вроде бы рядом, дизайнер костюмов вроде бы понимает, но вот отчуждение ведет себя как старый начальник, которй вернулся в офис. Наконец, все приближается к главному событию — ее возвращению на сцену, и тут эмоции расползаются, как грим по лицу во время истерики. Я бы сказал, что фильм снят так, будто музыка играет, а совесть пишет титры в подземном лифте, ну и да, в этой истории хохот не лечит. <br> Вот, теперь по подробностям: сюжет держится на том, что Мать Мария — культовая поп-звезда, и ее сценическое возвращение обозначено как точка, куда сходятся все старые конфликты. Ну и вот она воссоединяется с отчужденной лучшей подругой: вроде бы встреча должна согреть, так вот она скорее обнажает, где именно у них намазано ложью. Так же рядом оказывается бывший дизайнер костюмов Сэм Анселм, и он выглядит как человек, который умеет шить образы, но не может зашить прошлое. Давние раны всплывают на поверхность — тут это прям прием, не метафора, а эффект, и он работает как карикатура, хотя смеешся через зубы. Так вот, накануне возвращения на сцену они все оказываются в одной нервной комнате, где каждая пауза звучит громче диалога. Вот и выходит, что фильм одновременно про популярность, про дружбу и про то, как костюмы могут скрывать не тело, а привычку убегать. Ну и конечно, гротеск делает свое: лица иногда будто нарисованы гуашью поверх реальности, и это почему-то заставляет ждать слез, но вместо них приходит хриплый смех. В итоге смысл читается просто, но колет боком: сцену не завоевывают, ее приходится переживать заново, и вместе с этим переживают старые обиды. Я ловлю себя на мысли, что здесь даже радость какая то кривая, будто ее сшили без примерки, и ладно бы один раз, но нет. Итак, фильм Мать Мария превращает воссоединение в экзамен, а возвращение на сцену — в перепрошивку души, вот только проходить ее заставляют не героев, а зрителя, ну и это смешно, пока не страшно, и да, мне кажеся это именно так и задумано.